Известный столичный адвокат, которого дела редко отпускали даже на выходные, получил лаконичный звонок сестры: «Мама умерла. Похороны в пятницу». Город детства встретил его тем же запахом скошенной травы с речного луга и ощущением, будто время здесь замедлило ход. Церемония прошла чинно, почти сухо, как и полагалось в семье судьи в отставке. Лишь за поминальным столом, среди привычных соболезнований, он уловил обрывки странных разговоров соседей, многозначительные паузы. А потом двоюродная тётя, налив ему коньяку, вдруг сказала, глядя в сторону отца: «Бедный Иван Степанович. И ведь подозревают же… Несправедливо».
Он остался. Сначала на день, чтобы помочь с бумагами, потом на неделю — «пока не разберусь». Отец, всегда сдержанный и непроницаемый, отмалчивался, отвечая на прямые вопросы усталым: «Не твоё дело. У тебя своя жизнь». Но адвокатский ум уже выстраивал версии, цеплялся за нестыковки. Официально — несчастный случай, падение с лестницы. Но почему тогда следователь из областного центра так часто наведывается в их тихий переулок? И зачем участковый, старый приятель отца, вчера наливал ему чай дрожащей рукой, повторяя: «Оставь, сынок. Не копай»?
Он начал с простого — с разговоров. С сестрой, которая оказалась не просто замужней женщиной с двумя детьми, а тонким, уставшим от провинциальных сплетен психологом. С дядей, братом отца, вечным неудачником и рыболовом, в чьих рассказах о прошлом мелькали ключевые детали. С архивными подшивками местной газеты за последние годы, пахнущими пылью и старой бумагой. Каждый вечер, сидя в своей бывшей комнате, он складывал услышанное в единую картину, и она всё меньше напоминала тот упорядоченный мир, который он защищал в судах.
Оказалось, мать за месяц до смерти активно интересовалась старым судебным делом — земельным спором, который отец рассматривал лет двадцать назад. Один из фигурантов того дела, местный бизнесмен, недавно вышел из тюрьмы. Сестра, опуская глаза, вспомнила, как мать в последние недели была странно возбуждена, твердила о «восстановлении справедливости». Отец же, обычно принципиальный и жёсткий, в тот период вдруг замкнулся, часто уезжал в свой сад за городом.
Правда, которую он по крупицам собирал из семейных полупризнаний, старых обид и случайно обронённых фраз, оказалась сложнее и банальнее, чем судебные драмы из его практики. Она не укладывалась в статьи Уголовного кодекса, но переворачивала всё, что он знал о своей семье. И теперь ему предстояло сделать выбор: использовать адвокатские навыки, чтобы защитить отца от системы, или попытаться понять ту тихую, давнюю трагедию, что наконец вышла на свет, угрожая разрушить последнее, что у него осталось от дома.
